1894 год. Санкт Петербург

Свою первую предназначенную для печати статью «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни» Ульянов посвятил марксистской интерпретации количественных данных о положении крестьян на юге России, опубликованных в широко обсуждаемой в российских интеллектуальных кругах книге экономиста В. Е. Постникова. Копию статьи Ульянов послал в Самару Петру Маслову с просьбой передать ее затем Федосееву. Мнение товарищей было чрезвычайно важным для начинающего автора, он просил их о «возможно более детальном анализе и критике». С этой статьей молодого автора подстерегало первое в его литературной карьере разочарование: престижный журнал «Русская мысль», известный своими публикациями на тему общественной жизни России, отказался ее публиковать. Владимир думал издать эту работу отдельной брошюрой, но из этой затеи также ничего не вышло9.

Отказ особо не удивил Владимира. Ведь совсем недавно в «Русской мысли» была опубликована статья В. П. Воронцова, посвященная книге Постникова. Поразмыслив, Ульянов решил, что либеральные взгляды Воронцова оказались для либеральной «Русской мысли» ближе, чем его собственные. Другим он объяснял, что смягчил свои выводы с целью публикации статьи, но враждебно настроенному редактору этого было недостаточно.

Вряд ли несовпадение взглядов было единственной причиной отказа в публикации. Во всяком случае, можно было предложить статью другим крупным изданиям, а среди них были й такие, которые публиковали работы марксистов. Выдающиеся интеллектуальные способности российских мыслителеймарксистов девяностых годов не могли не признавать даже их политические оппоненты. Проблема была не в конкуренции с Воронцовым, а в недостаточной убедительности предложенных Ульяновым аргументов. Владимир пытался доказать, что материалы книги Постникова свидетельствуют об уже существующем преобладании капиталистических отношений в российском сельском хозяйстве и быстром распадении крестьянства на два противостоящих друг другу класса: средний класс землевладельцев и сельский пролетариат. Утверждения Воронцова о сохраняющемся влиянии сельской общины на экономику Ульянов высмеял. По его убеждению, община уже была не в состоянии сдерживать экономическую экспансию богатых крестьянских хозяйств за счет обнищания основной массы крестьян".

Даже если бы редактор «Русской мысли» стоял на марксистских позициях, он все равно наверняка отверг бы такой односторонний анализ книги Постникова. Однако Ульянов не желал прислушиваться к логичным объяснениям своей неудачи. К Воронцову он относился чрезвычайно враждебно, и нетрудно понять, почему.

По убеждениям Воронцов был близок к народникам, но, в отличие от них, даже в частных беседах он не призывал к свержению монархии, предпочитая искать способы смягчения экономических и социальных проблем в рамках существующего строя. Но даже не это раздражало Владимира больше всего. Его гнев был направлен на убежденность Воронцова в том, что российский капитализм обречен на вялое, заторможенное развитие. Ульянов критиковал Воронцова на нелегальных собраниях марксистских кружков в Москве и Петербурге. Основной причиной заторможенности капиталистического развития России Воронцов называл высокий уровень взимавшихся с крестьян налогов,вследствие чего внутренний рынок страны оставался уязвимым. Крестьяне могли рассчитывать лишь на постоянное обнищание.

К недовольству Ульянова, даже среди марксистов находились сторонники экономических взглядов Воронцова. Маслов, убежденный в необходимости революции и поддерживавший Ульянова в критике аграрного социализма, все же был уверен в том, что изза бедности подавляющего большинства крестьянских хозяйств капитализм находится в зачаточном состоянии. Надо сказать, что такого мнения придерживался не он один. Ульянов установил связь с марксистским кружком студентов Технологического института, собиравшихся на заседания в квартире Степана Радченко. В конце октября он выступил на заседании этого кружка с критикой обзорной статьи молодого талантливого инженера Леонида Красина «К вопросу о рынках». Владимир был на редкость непримирим13, он поразил товарищей ораторским искусством и невероятной воинственностью. Такого оппонента следовало опасаться. В феврале 1894 года Ульянов вновь участвует в заседании кружка, на этот раз проходившем в квартире инженера Роберта Классона, и вновь блещет ораторским талантом. Владимир не любил абстрактных дискуссий, не затрагивавших конкретных вопросов политики, и критиковал за них своих товарищей. Кружковцы изучали проблемы экономического развития страны, но Володе этого было мало. Он требовал, чтобы кружок занялся изучением практических возможностей свержения монархии.

Среди активных участников кружка была Надежда Константиновна Крупская. Она навсегда запомнила, как зло и сухо рассмеялся Ульянов, услышав чьюто идею о создании при кружке «комитета по обучению грамоте» рабочих местных заводов и фабрик.

Ульянов спросил, как подобные идеи могут способствовать делу революции. Крупская вспоминает, что в таком тоне с ними еще никто никогда не говорил. Расстроенный Классон вскочил со своего места, теребя бороду, со словами: «Черт знает, что такое он говорит!» — «Он прав, — возразил Коробко. — Что мы за революционеры?»14. Классон и Коробко почувствовали, что их поставили на место. Впервые им прямо в лицо сказали, что революции сами по себе не происходят.

Имел ли Владимир право так резко критиковать своих товарищей? Спорный вопрос. Он призывал к практическому подходу в революционной борьбе, но сам ни разу не встречался с фабричными рабочими. Петербургские фабрики он видел лишь снаружи. Он жил, как рантье, не имея необходимости самому зарабатывать на жизнь. В отличие от товарищейинженеров, его профессия не давала ему возможности лично соприкоснуться с нарождавшейся индустриальной Россией. Да он и не видел необходимости в изменении своего образа жизни. Попрежнему он полагал, что революционному делу в России наиболее эффективно будет способствовать вовлечение как можно большего числа представителей среднего класса в полемику по экономическим и политическим вопросам. Победы над Красиным, Клас соном и Коробко, не самыми выдающимися мыслителями в своем поколении, дались ему слишком легко. Он не превозносился перед ними, но и не хотел оставаться скромным рядовым членом марксистского кружка. Несмотря на неудачу с «Русской мыслью», Владимир не собирался отказываться от своей цели — добиться определенного влияния в интеллектуальных кругах. В конце концов, именно для этого он и приехал в Санкт Петербург.

К счастью для него, в конце февраля 1894 года Классону удалось пригласить к себе домой марксистов Петра Струве и Михаила Туган Барановского. Наконецто Ульянов получил возможность побеседовать с мыслителями своего масштаба, обсудить с ними основные проблемы российского будущего. Струве вскоре стал известен как автор книги «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России», а ТуганБаранов ский готовил к печати книгу «Российская фабрика». Как и Ульянов, они внимательно изучали самые свежие статистические данные. Встреча с этими людьми, финансово независимыми, недавно ставшими сторонниками марксизма, давала Ульянову шанс легально публиковать свои статьи.

Владимир сразу огорошил новых друзей ортодоксальностью мышления.

Ульянов ни разу не был за границей и не мог видеть, что представляет собой высокоразвитая экономика Великобритании, Франции и Бельгии. В этом не было его вины: на все прошения разрешить ему выехать за границу Министерство внутренних дел отвечало отказом. Струве и ТуганБарановский не могли не заметить, что изоляция пошла юноше во вред. Ему следовало отказаться от абсурдной переоценки степени капиталистического развития России. Его рассуждения страдали чрезмерной схематичностью, к тому же, как казалось новым знакомым, он чересчур стремился доказать товарищаммарксистам, что его интерпретация марксизма является абсолютно «ортодоксальной». Для Струве и ТуганБарановского марксизм был всего лишь средством для понимания сути тенденций экономического развития России, но никак не символом безусловной веры. Ульянов, полагали они, слишком доверчиво внимал каждому слову Маркса, вне зависимости от того, прав тот был или ошибался. Для Ульянова же «Капитал» был книгой без малейшей погрешности, священным писанием, объектом веры, а не критики.

В то же время новые знакомые подметили в Ульянове сильное, даже слишком сильное влияние радикального народничества. Александр Ульянов был членом организации террористов народников, сестра Анна и даже совсем юный брат Митя симпатизировали народникам, да и сам Володя оставался в дружеских отношениях с бывшими активистами «Народной воли». Он язвительно и безжалостно критиковал аграрный социализм, но не старался держаться подальше от сторонников его самых крайних форм. Для «легальных марксистов» Струве и ТуганБаранов ского убеждения Ульянова представляли невообразимую смесь самых различных влияний. Молодому человеку, считали они, необходимо подольше пожить в Петербурге, поездить за границу, а там, глядишь, повзрослеет и станет серьезнее.

В таких рассуждениях есть очевидный парадокс. Владимир Ульянов был воспитан в европейских традициях. Он свободно читал немецкую и французскую литературу, учился читать по английски, блестяще знал труды античных классиков. Его родители учили детей гордиться достижениями русской культуры, но ни в коем случае не были националистами. Каким же это образом он мог оказаться более «русским», чем его ровесники, многие из которых не имели такого доступа к современным течениям европейской мысли? Без сомнения, отчасти Струве и Туган Барановский были правы: Владимиру не хватало непосредственного знакомства с Европой.

Но вряд ли путешествие за рубеж радикально изменило бы его убеждения. Он уже сделал основные выводы, и с этого времени, по крайней мере до тех пор пока на несколько лет не пришел к власти, он упорно считал Россию страной намного более развитой экономически и социально, чем это было на самом деле. Но и это еще не все: Владимир начал приходить к заключению, что его рекомендации по развитию его родной России должны быть применены и к остальным государствам Европы. Его «европеизация России» была всего лишь первым шагом к «русификации Европы».