Часть вторая. Путь в революцию

Позже, в 1891 году, Ульянов встретился еще с одной сторонницей терроризма — Марией Голубевой, сосланной в Самару осенью'этого года. Познакомил их Николай Долгов (также симпатизировавший террористам), сообщив Голубевой адрес семьи казненного Александра Ульянова. Долгов, ветеран революционного движения, произвел на Ульянова впечатление своим демократизмом «во всем: и в одежде, и в обращении, и в разговорах — ну, словом, во всем». Голубева безрезультатно пыталась увлечь Володю народническими идеями. Основное расхождение между ними было не в идее захвата власти (тут они как раз сходились), а в убежденности Голубевой в революционном потенциале «народа». К тому времени Ульянов уже отрицал возможность совершения революции без классовой борьбы. Лишь рабочий класс, по его мнению, был способен построить социалистическое общество21.

Володя попрежнему общался со сторонниками и бывшими членами «Народной Воли». Один из них, Аполлон Шухт, даже стал его другом. Шухт поселился в Самаре, отбыв срок в сибирской ссылке. В 1893 году Владимир стал крестным отцом Аси, дочери Шухта22. Строя планы кровавой революции, в которой должны были погибнуть старые российские традиции, сам Ульянов, во всяком случае внешне, эти традиции соблюдал.

Несмотря на тесную дружбу с бывшим народовольцем, Володя искал другие пути к построению социализма в России.

Скляренко работал секретарем у судьи.

Ненависть к царизму — вот что объединяло их. В то время Ульянов прочитал рассказ Чехова «Палата № 6» и был одновременно восхищен талантом автора и потрясен историей психически здорового человека, запертого в сумасшедшем доме: «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне стало прямотаки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6».

И Ульянов, и Скляренко изучали труды, посвященные проблемам российской экономики. Скляренко особенно интересовало значение мелкого ремесленного производства для роста российской экономики. Молодые люди проводили время в постоянных дискуссиях на экономические темы. Скляренко не желал присмотреться к особенностям развития капитализма в России и тем более отвергал «историческую необходимость» в исчезновении крестьянства как класса. Как и многие революционеры того времени, Скляренко был убежден, что и после свержения монархии в стране сохранится значительный социальный класс мелких землевладельцев.

Уже известный нам Александр Преображенский, сторонник социализации крестьянства, продолжал сельскохозяйственные эксперименты в поселении под Алакаевкой. Для Ульянова такой подход был неприемлем. Он был твердо убежден в том, что развитие капитализма в России пойдет по британскому пути, описанному в трудах Маркса и Энгельса, по пути, предсказанному Плехановым. Железные законы экономики не оставляют места для сантиментов. Россия вступила на путь капитализма и не может не соответствовать требованиям рыночной экономики. Крестьянство обречено распасться на две противостоящих друг другу части: сельский средний класс («буржуазию») и сельский рабочий класс («пролетариат»).

Долгими зимними вечерами Володя сидел над трудами марксистов. Он прочел «Капитал» и «Нищета философии» Маркса, «АнтиДюринг» и «Положение рабочего класса в Англии» Энгельса, труды Плеханова и еще более убедился в том, что интуиция его не подводит: будущее России — за промышленностью, урбанизацией и крупномасштабной социальной организацией. Моральные вопросы, по мнению Владимира, здесь неуместны. Он уже усвоил взгляд Маркса на философию истории: традиции общества всегда ограничиваются правящим классом в его собственных интересах, а это значит, что и мораль — порождение классовой борьбы. Любые политические, социальные и культурные ценности имеют лишь «относительную» значимость. «Абсолютного добра» не существует. Есть только одна путеводная звез і и: ускорение и повышение эффективности движения общества через все положенные стадии к построению коммунистическо сообщества, и это — критерий правильности выбранного пути.

Остальные кружковцы, ни Алексей Скляренко, ни Исаак Ла іаянц, с таким подходом согласиться не могли. Они стали революционными активистами в значительной степени потому, что хотели «служить народу». Не будучи ни рабочими, ни крестьянами, они были твердо уверены в том, что русский интеллигент обязан делать все возможное для улучшения положения угнетенных слоев общества. В этом они ничем не отличались от прочих русских интеллигентов, терзавшихся угрызениями совести. Но ный товарищ казался им человеком, отрицавшим совесть, сострадание и благотворительность.

Лишь позже соратники Ульянова стали придавать значение его жесткости. А в то время они были лишь огорчены, и не более того. Владимир впервые стал постоянным членом неформальной группы своих ровесников и старался ничем не отличаться от них.

Товарищи гордились тем, что среди них есть блестящий интеллектуал, всегда сопровождающий свои доклады на заседаниях кружка скрупулезно составленными графиками и таблицами. На месте Володи другой начал бы зазнаваться и демонстрировать свое интеллектуальное превосходство, но Ульянов был не из таких.

Кружковцы любили путешествовать вместе по самарским пригородам. За городом можно было свободно говорить и спорить, не опасаясь полиции, и с радостью ощущать, что время — на их стороне. Какие бы разногласия ни разделяли молодых людей, все они были убеждены в одном: прогнившая монархия должна быть уничтожена. Скляренко так страстно ненавидел все, связанное с российской властью, что во время допроса в самарской тюрьме запустил чернильницей в полицейского.

Иногда молодые люди отправлялись в путешествие на парусной лодке. Их путь лежал вниз по Волге до реки Усы, а затем назад, вверх по Волге. Споры Ульянова и Скляренко не прекращались даже в путешествиях. Володя любил эти поездки, не лишенные опасности изза непредсказуемых ветров и течений. Ему все труднее было оставаться в Самаре, под пристальным материнским надзором, и эти тричетыре дня он наслаждался свободой и активным отдыхом.

В то время Володя не доставлял властям никаких неприятностей (разумеется, если не считать нелегальных сходок). Это был не просто «кодекс джентльмена», хорошо воспитанного человека: Ульянов не хотел подвергать себя неоправданному риску.

Но в сердце его горело пламя. Владимир всей душой ненавидел российское беззаконие и коррупцию даже в их малейших проявлениях и ни в коем случае не собирался безропотно сносить несправедливость, особенно когда сам соприкасался с ней. Существовавшую социальную иерархию Ульянов терпел — до поры до времени. Грядущая революция должна была установить принципиально новый общественный порядок, а пока что Володя не собирался отказываться от преимущества своего социального положения.

Быть дворянином, как оказалось, не так уж плохо. Переехав в Самару, семья поручила управление своим имением некоему Крушвицу. В обязанности управляющего входил сбор арендной платы за землю с крестьянарендаторов. Владимира это не смущало. Он жил в стране с капиталистической экономикой и, в согласии с законами капитализма, вполне нормально относился к улучшению своего материального положения за счет прибыли от сдачи имения в аренду.

Однако любое нарушение его собственных законных прав так выводило его из себя, что это удивляло даже тех, кто хорошо его знал. Однажды Владимир вместе с Марком Елизаровым, мужем Анны, был в Сызрани. Чтобы переправиться через Волгу, они наняли лодочника. Но все дело было в том, что в Сызрани неофициальную монополию на переправу держал купец Арефьев, владелец пароходикапарома. На середине реки паром догнал лодку, и пассажиров заставили подняться на борт. «Никакого значения не имеет то обстоятельство, что Арефьев арендовал переправу через реку. Это его дело, а не наше. И это ни в коем случае не дает права ни ему, ни вам бесчинствовать на Волге и силой задерживать людей», — заявил Владимир капитану парома. Он с дотошной тщательностью записал фамилии капитана и членов экипажа. Арефьев торжествовал рано: Володя, по словам брата Дмитрия, не собирался отказываться от борьбы из за «инертности и „русской лени“». Вернувшись в Самару, Ульянов подал на Арефьева жалобу, обвиняя его в самоуправстве. Сызрань находится в шестидесяти милях от Самары, и Арефьев, пользуясь своим положением, всячески затягивал дело в надежде, что Ульянову в конце концов надоест ездить на заседания суда. Два слушания дела прошли безрезультатно.

В этом деле Владимиру помог не только его упорный харак к р, но и отличное знание российских законов. Как только семья переехала в Самару, он попытался возобновить учебу в университете. Для этого он отправил прошение на имя министра народного просвещения: «В течение двух лет, прошедших по окончании мною курса гимназии, я имел возможность убедиться в огромной трудности, если не в невозможности, найти заня I не человеку, не имеющему специального образования». Отча аишись получить разрешение на поступление в университет обычным порядком, он попросил разрешения сдать экстерном экзамены за курс юриспруденции.

К прошениям Владимира добавились прошения матери, и, наконец, разрешение было получено. 12 июня 1890 года Володя начал оформлять документы в СанктПетербургский университет. К самостоятельной учебе ему было не привыкать, к тому же деньги на необходимые книги и учебники в семье имелись, гак что особых проблем с заочной учебой не предвиделось. До тех пор, пока Володе не разрешалось ездить в Петербург, Ольга и другие члены семьи привозили ему оттуда книги по его просьбе.

Список литературы, необходимой для освоения университетского курса, составил двоюродный брат Владимир Ардашев30. Большинство революционных деятелей той поры, в отличие от Ульянова, не могло похвастаться такими же прочными и теплыми семейными связями.

Наконецто дети Марии Александровны после горя и потрясений последних лет начали становиться на ноги. Ольге пришлось отказаться от мечты о Гельсингфорсском университете: кроме шведского языка, который она выучила, требовался и финский. В 1890 году Ольга поступила на Высшие женские курсы в Санкт Петербурге. Она решила стать педагогом. В столице уже учились се двоюродные братья из семей Веретенниковых, Ардашевых и Залежских, и Ольга довольно часто встречалась с ними. Революционными кружками она не интересовалась. Правда, ее подруги Аполлинария Якубова и Зинаида Невзорова вскоре стали активистками марксистского кружка. Митя и Маняша, к радости матери, успешно учились в гимназии. Анна в июле 1889 года нышла замуж за Марка Елизарова, Володя был одним из официальных свидетелей на свадьбе сестры.

Владимир старательно готовился к экзаменам. Он обладал феноменальной способностью к запоминанию материала и уже весне 1891 года был готов к первой экзаменационной сессии. Петербурге Володя снял комнату в доме на берегу Невы. Тепер Владимир и Ольга могли часто видеться. Ольга, хоть и была млад ше Володи, очень заботилась о нем. «Мне кажется, дорогая ма мочка, — писала она домой 8 апреля 1891 года, — что ты на прасно беспокоишься, что он надорвет здоровье. Вопервы Володя — олицетворенное благоразумие, а вовторых, экзаме, ны оказываются очень легкими. Он уже сдал два предмета и и обоих получил по 5. В субботу (экзамен у него был в пятницу он отдыхал: утром ходил на Невский, а после обеда пришел к мне, и мы ходили с ним по набережной Невы — смотрели ледо ход; затем он отправился к Песковским.

Ночей не спать он не будет, так как это совершенно лишне' все равно голова не может работать в течение 24 часов, так чт отдых необходим. Обедать он ходит каждый день, — следователь но, прогуливается».

Мать и сестры очень любили Володю. От него многого ожи дали и старались дать ему еще больше. Нет, его не баловали обычном смысле этого слова, задаривая без меры или же позво. ляя вести себя неподобающим образом.

Но он, хоть и не был единственным ребенком в семье, был окружен особой заботой, теп лотой и поддержкой матери и сестер Анны, Ольги, а позже Марии: ведь на него возлагались особые надежды. Владими научился извлекать выгоду из своего особого положения в семье, что повлияло и на его будущую политическую жизнь. О привык к тому, что все обязаны исполнять его желания. Хот он выглядел «прирожденным лидером», но с трудом понимал какие проблемы иногда доставлял людям. Любое препятстви вызывало у него гнев: Владимир терпеть не мог, когда чтонибудь или ктонибудь стоял у него на пути. Будучи уже практи чески взрослым, он стал похож на мальчика, избалованного четырьмя женщинами.

Вскоре одной из этих четырех женщин — Ольги — не стало. Ольгу не удовлетворяла учеба в Петербурге, и она планировала осуществить наконец свою мечту — уехать за границу изучать медицину. Но в конце апреля 1891 года Ольга заболела. Ее положили в петербургскую Александровскую больницу. Владимир послал матери телеграмму: «У Оли брюшной тиф, лежит в больнице, уход хороший, доктор надеется на благополучный исход». Тогда Вла димир еще не видел необходимости вызывать мать из Самары

Петербург, но вскоре Ольге стало хуже. Тиф осложнился . В начале мая в Самару пришла еще одна

Телеграмма: «Оле хуже. Не лучше ли маме ехать завтра?». Мария Александровна немедленно купила билет на поезд до Москвы, а от туда — до Петербурга. Увы, она приехала слишком поздно. 8 мая по чудовищному совпадению, в тот же день, когда в был казнен Саша — Ольга умерла. Ей было всего дети гнадцать лет. Ольгу похоронили на лютеранском Волковом кладбище на южной окраине Петербурга. После похорон мать поспешила в Самару: дома ждали младшие дети.

Похоронив дочь на лютеранском кладбище, Мария Александровна нарушила российское законодательство. Человеку, крещеному в православии, запрещалось переходить в другую веру — как при жизни, так и после смерти. Ольгу крестил православный священник, православный священник должен был и отлегать ее. Правда, власти редко вмешивались в вопросы веры и не пытались предотвратить или наказать неподчинение. Желание матери, чтобы ее дочь была погребена на лютеранском кладбище, чтобы ее отпевал лютеранский пастор, было явным знанім маргинального положения Ульяновых в обществе.